ИНТЕРВЬЮ С НИНОЙ ПОНОМАРЕВОЙ-РОМАШКОВОЙ, ПЕРВОЙ ОЛИМПИЙСКОЙ ЧЕМПИОНКОЙ

Остались еще легенды, с которыми встречаешься – и собственную удачу осознаешь не до конца. Все думают, что этих людей уже нет, – а они вполне себе живы. Выходят прогуляться в своем Бирюлеве, как Нина Пономарева. Память их светла, дух несгибаем. Эти люди стесняются ходить при гостях с палкой.
Мы держим в руках самую первую золотую олимпийскую медаль в истории советского спорта. Хельсинки 1952-го. Верим и не верим.
ПАРАЗИТЫ
– Всё про допинг говорят, про допинг… – встретила нас двукратная олимпийская чемпионка в метании диска и махнула рукой в сторону телевизора. В "новостях" обсуждали очередную дисквалификацию российских легкоатлетов.
– В ваши времена допинга не было, Нина Аполлоновна?
– Разве что кофе напьются для бодрости. Кстати, с кофе была целая история. Его везли на продажу за границу, в Союзе килограмм стоил 50 рублей. Однажды Игорь Тер-Ованесян погорел на этом. Когда в гостинице устроили шмон, кинулся заметать следы.
– Как?
– Нет бы в унитаз эти зерна ссыпать, а он – в биде. Все на виду, плавает. Ладно бы, килограмм с собой притащил. Так у него полпуда! Вскоре кофе подорожал до 200 рублей. Возить никакого смысла.
– Футболист Виктор Серебряников говорил, что в 60-е игрокам сборной СССР давали таблетки.
– Какие-то и нам иногда давали. Но мы понятия не имели, для чего. Активное внедрение допинга началось, когда из спорта я уже ушла. Работала тренером в киевском интернате. Детишки взрослели, предупреждала: узнаю, что кто-то жрет анаболики, еще не родив ребенка, на одну ногу наступлю, другую выдерну!
– Действовало?
– Да какое там! Кого-то подолгу не видела, потом встречаю – все на физиономии написано. Думаю: жрут, паразиты, и ничего не боятся.
– Настолько заметно?
– Конечно. Когда яд принимаешь – обязательно на лице отражается.
БАРАК
– Если б не спорт – как сложилась бы жизнь? Так и работали бы продавщицей в магазине?
– Вряд ли. Вспоминаю первый день в коммерческом гастрономе, куда меня после войны взял отцовский товарищ. Привезли селедку. Достаю из бочки, дожидаюсь, пока рассол стечет, взвешиваю. Тот увидел – за голову схватился. Вытаскивает селедку, швыряет на весы – а там больше рассола, чем рыбы.
– Ловко.
– Я физически не могла обвешивать, для меня это мучение. А в торговле либо покупателей обвесишь, либо себя. К вечеру постоянно была в минусе.
– Научились бы.
– Наверняка. Но спорт спас от этого срама. Мне почти 86, и вот что вам скажу: каждому из нас заранее прочерчена дорога. Я родилась в гулаговском бараке – а вынесло на самый верх.
– Родители познакомились в ссылке?
– Да. Свердловская область, поселок Смычка. Я была маленькая, знать не знала, что вместе с родителями отбываю срок. Думала, энтузиасты, по доброй воле поехали лес рубить.
– За что посадили?
– Папа – из семьи священнослужителя, мама – "кулацкое отродье", как тогда выражались. Ее в 16 лет сослали. Возвращается домой с работы, бабушка причитает на печи: "Ой, Нюрка, пришел хлопец, конфисковал валенки. Прямо с ног снял…" А у мамы в руках нож, которым на торфянике работала. Пласты отрезала. Так и побежала в сельсовет. Счастье, парня того не застала. Но была с ножом – этого хватило, чтоб девчонку отправить в лагерь.
– Уголовники в бараке были?
– Нет, только репрессированные. Более ста семей. Все, что у нас было, – два топчана на полу, отгороженных тряпками. Кругом клопы. Родители за день так наработаются, что лишь бы до постели дотянуть. Падали и засыпали. А я смотрю на спящего отца – у него по ладони ползут клопы. Такие красивые!
– Фу.
– Беру их, разглядываю и ничего не понимаю. Вдруг мама просыпается: "Что ты делаешь?!" Я была непоседливая – ужас. Вечно куда-то влезу, все-то мне нужно. Мама говорила: "Если б Нинка была парнем, я бы горя не знала". Вот брат – тихоня. Бывало, и его отлуплю, и на улице всех мальчишек. Раза два чуть не погибла.
– Что произошло?
– Засунули в сундук, когда играли в прятки. И забыли. У меня уже кессонная болезнь, задыхаюсь, пузыри пускаю… Слава богу, родители вернулись, открыли.
Еще носили воду рабочим на лесоповал. Все дети как дети, идут тропинкой. А я полезла через штабеля просмоленных деревьев. Из них делали телеграфные столбы. В тайге вкручивали винты, чтоб потом нацепить белые шапочки… Очень извиняюсь, но это должна вам показать. Вон, шрам какой на колене!
– Жуть.
– Поднялась на кучу, а столбы неплотно сложены. Покатились на меня. Один проткнул насквозь! Потеряла сознание. Очнулась в домишке надзирателей. Когда втаскивали в дверь, задели о косяк. Я заорала, мама заплакала: "Живая…"
– В каком году освободили родителей?
– В 1936-м. Пока были в ссылке, бабушка купила домик в казацкой станице, километров двадцать от Ессентуков. Туда и переехали. Настоящая хижина дяди Тома. Всякую ночь ждали, что крыша обвалится.
– Казаки – народ своеобразный.
– Весьма. Годы спустя, я уж в институт поступила, вернулась к родным погостить. Хожу в спортивных трусах, маечке – соседки матери шепчут: "Нюрка, ты нам Нинку свою не показывай, а то брезговаем…" Для них это был полный кошмар.
– Забавно.
– Вы смеетесь, а там все было серьезно. Люди набожные, аборты не признавали. Сколько могли – столько рожали. Рядом жила баба Паша – у нее 20 детей! В 1941-м проводила на фронт 8 сыновей, и все до единого полегли. В первый призыв ребятишек кидали на передовую, пушечное мясо.
Полностью интервью можно прочитать здесь: http://summer.sport-.../reviews/53332/

Сообщение отредактировал Lesnikoff: 07 February 2015 - 15:24