– Такие вещи спортсменам вашего возраста обычно объясняют более взрослые люди: тренеры, родители.
– Первой, кто мне это объяснил, была мама. В тот период у меня не очень ладилось в школе, пошли не очень хорошие оценки, и мама сказала, что если я не в состоянии сочетать спорт и школу, нужно просто отказаться от спорта. И что самое глупое – продолжать посредственно заниматься и тем и другим. Мама всегда хотела, чтобы я получила хорошее образование.
– Это я поняла, прочитав, что параллельно с учебой в школе вы уже не первый год серьезно занимаетесь изучением английского языка. В какой момент в вашей жизни появился профессиональный спорт?
– На каток меня привели в три с половиной года, но лишь за тем, чтобы я не сидела дома и не превратилась в толстого ребенка-бездельника.
– Хотите сказать, что родители уже тогда опасались подобной перспективы?
– Да. Вы же сами знаете, как много свободного времени бывает у тех, кто просто учится в школе и ничем больше не занимается. Думаю, что моя мама просто не хотела, чтобы я начала тратить время на всякие неразумные поступки. Поэтому и решила отдать меня в спорт – чтобы я была чем-то занята всерьез.
– Ваша спортивная карьера нестандартна уже тем, что в достаточно раннем возрасте вы уехали тренироваться в Америку к Рафаэлю Арутюняну. Чье это было решение, родительское, или вашего тренера Светланы Пановой? И как вообще возникла такая идея?
– Пока я каталась у Пановой, несколько лет работала над программами с Верой Анатольевной Арутюнян и Надеждой Канаевой. Обе они являются частью тренерской команды Рафаэля Владимировича. И однажды ситуация просто сложилась так, что у Канаевой не оказалось возможности приехать в Москву и поставить мне произвольную программу. Вот тогда мы все вместе и решили, что поездка в Америку будет полезна мне во всех отношениях: это и новый тренировочный опыт, и возможность очень хорошо безо всякой спешки поработать над программой. Хотя психологически это было непросто: раньше я уезжала из дома только на сборы, где рядом со мной был тренер, спортсмены, с которыми я много лет тренировалась на одном катке, их родители. А тут – поездка в одиночку на другой конец планеты, можно сказать. И никого знакомых.
– Тем не менее вам все понравилось?
– Очень. Я жила в американской семье, где меня с утра до вечера окружали всяческой заботой, старались, чтобы я вообще не скучала по дому. Мне очень нравилось, что есть возможность говорить по-английски, что меня понимают, что я сама понимаю, что говорят вокруг. Так что весь месяц, что я провела в Америке, прошел, как в сказке.
– Не хотелось остаться в Америке не только тренироваться, но и учиться тоже?
– Были такие мысли. Когда уезжала в Москву, даже плакала. Тогда и поняла, что обязательно еще вернусь, а может быть, не один раз. Но не навсегда, это точно.
– Не слишком тактичный вопрос, но кто оплачивал ту вашу поездку?
– Я сама – из своих призовых. На месяц в Америке их хватило.
– А почему в конце того сезона вы приняли решение поменять тренера и уйти от Пановой к Елене Буяновой?
– Это решение не было спонтанным. Уйти от тренера, который тебя вырастил, вообще очень тяжело: Светлана Владимировна была для меня всегда, как вторая мама, и это не преувеличение. Но мысль о том, что настала пора что-то менять, становилась все сильнее и сильнее. Причем мысль эта появилась в моей собственной голове, а не у мамы или кого-то еще. В 16 лет, как мне кажется, человек уже способен принимать такие решения самостоятельно.
Меня прежде всего не устраивали условия, в которых приходилось тренироваться. Мало льда, нехватка каких-то других вещей, необходимых для тренировок. Когда я наконец поговорила обо всем этом со Светланой Владимировной, она сказала, что дает мне время на то, чтобы еще раз все обдумать. Но к тому моменту я уже обдумала все очень хорошо.
– Уже знали, что уйдете именно к Буяновой?
– Сначала я поставила в известность о своем решении прежнего тренера, если вы об этом. И только потом позвонила Елене Германовне.
– А если бы Буянова вас не взяла?
– Вот на такой вариант у меня не было вообще никакого плана действий. Было, скорее, понимание, что Елена Германовна – мой единственный шанс остаться в спорте. Мыслей проситься к кому-то еще у меня не было.
– Почему?
– Наверное потому, что хотелось попасть именно к этому тренеру. Почему-то была уверенность в том, что мы обязательно найдем общий язык.
– Почему было не попытаться снова уехать к Арутюняну и продолжить тренировки там?
– Мой уход от Пановой автоматически означал, что такая возможность для меня закрыта. Мне во всяком случае так казалось. Сейчас же у меня есть абсолютно все, что нужно для подготовки: прекрасные постановщики, замечательный хореограф, тренер, с которым у меня полное взаимопонимание. Поэтому ни о каких других специалистах даже не приходится задумываться.
– Тот период, что вы провели в США, оплачивая свою подготовку из личных средств, изменил ваше отношение к работе?
– Да, изменил в корне. До этого я запросто могла прийти на каток и потратить тренировочное время на какие-то совершенно ненужные занятия. В Америке мы мало того, что платили за каждую тренировочную сессию, но и сама такая сессия продолжалась всего 45 минут, и на льду при этом было довольно много спортсменов. То есть нужно было не просто успеть выполнить все, что запланировано, но и непрерывно биться за свое место под солнцем. Рафаэль Владимирович научил меня максимально правильно распределять тренировочное время, чтобы с одной стороны на все хватало сил, а с другой – ни минуты не терялось впустую.
– Это правда, что вы пробовали прыгать у Арутюняна четверной сальхов?
– Нет, я делала этот прыжок два года назад, когда тренировалась в Мокве у Пановой. Правда была тогда на десять сантиметров ниже и намного легче, чем сейчас.
– Объясните тогда: если вы были способны выкручивать четыре оборота, откуда сейчас у вас берутся недокруты на тройных прыжках? Или это следствие изменившихся параметров тела?
– На тренировках проблем с докручиванием прыжков у меня нет. А в соревнованиях недокруты случаются обычно по одной и той де причине: ты пытаешься тщательнее чем обычно контролировать прыжок, начинаешь более осторожно на него заходить, менее мощно отталкиваться, и прыжок сразу же теряет высоту. У меня во всех случаях, когда случались недокруты, сказывалось именно это – чрезмерное стремление подстраховаться. Тем более что нынешний сезон во многих отношениях новый: были первые взрослые этапы "Гран-при", первые взрослые задачи. Не думаю, что недокруты – это реальная проблема. Скорее временное явление.
– Алина Загитова, опередившая вас на чемпионате России в Челябинске, выполнила все свои прыжковые элементы в произвольной программе во второй половине катания. Вы могли бы реализовать подобную схему? И считаете ли нужным?
– Ну раз Алина меня обошла, значит, такая тактика оправдывает себя? Мы ведь все по большому счету выполняем один и тот же набор прыжков. Значит нужно постоянно думать, где и на чем можно набрать дополнительные баллы.
– За счет освоения четверного прыжка, например.
– Знаете, если бы я сама не пробовала исполнять четверной, наверное до сих пор не понимала бы, почему мужчины-одиночники вместо четырех оборотов так часто делают "бабочки". Выполнить такой прыжок действительно очень сложно. Сложно идеально посчитать, в какой момент отталкиваться, в какой – приземляться, чтобы не получить травму. Сложно после четверного снова прыгать тройные – слишком сильно меняются все ощущения. Поэтому нужно быть очень хорошо готовым, прежде чем браться за четыре оборота.
– С тройным акселем та же история?
– Не могу ответить. Я должна полностью представлять себе прыжок, прежде чем пойти на него. Тройной аксель совершенно не представляю, как и четверной тулуп. Не понимаю, как их прыгать. В отличие от четверного сальхова.
– Кстати, когда вы резко выросли, не появилось страха перед прыжками?
– Ой, это все было, как снежный ком: сначала я получила травму – повредила мениск, из-за этого не поехала на чемпионат мира среди юниоров, не каталась в общей сложности полтора месяца. И выросла за это время на 12 сантиметров. Когда вернулась на лед, даже скользила с трудом, настолько непривычными стали все ощущения. Все было просто ужасно. Думала даже о том, чтобы попробовать себя в чем-то другом, настолько невыносимо было заново все восстанавливать. Долгое время прыгала только двойные и реально не понимала, что мне делать дальше.
Еще была колоссальная внутренняя обида: я столько работала, так старалась подготовиться к соревнованиям как можно лучше – за что мне все это? Тем более что я очень хорошо была готова перед тем юниорским чемпионатом, и воспоминания были очень свежи. Все это происходило в окружении прекрасно прыгающих маленьких девочек, которых становилось все больше. И на этом фоне я – дылда, у которой не получается ровным счетом ничего.
– Отвечая на вопрос о заветных желаниях в конце прошлого года, вы сказали, что хотите пробиться в финал "Гран-при", а об остальном говорить не будете. Можете сейчас открыть секрет: что еще было в списке?
– Мне естественно хотелось отобраться на чемпионат Европы и мира, и я очень рада, что справилась с этой задачей. Следующая цель – чисто откататься и в Остраве, и в Хельсинки. Для меня это важнее, чем занятое место. Баллы пусть подсчитывают судьи.
– Подавляющее большинство болельщиков сейчас искренне убеждено в том, что обыграть Евгению Медведеву не способна ни одна фигуристка в мире. А что думаете об этом вы?
– Думаю, что ничего невозможного в спорте нет. Нужно просто работать. Получать за прыжки "+3", как получает Медведева: она ведь действительно прыгает очень хорошо, но никакой невозможности ее обыграть лично я не вижу.
– Какую часть жизни у вас занимает сейчас фигурное катание?
– Большую. В десять утра я приезжаю на каток, в 11 – первая тренировка на льду. Потом перерыв, во время которого я занимаюсь хореографией, ОФП, отдыхаю или ко мне приезжают учителя. Потом вторая тренировка на льду, после которой я возвращаюсь домой. Вечером снова занимаюсь с учителями.
– То что вас постоянно сравнивают с Аделиной Сотниковой, раздражает или льстит?
– Мне вообще, если честно, непонятны разговоры о том, что с переходом к Елене Германовне я стала похожа на Аделину. В качестве скольжения, возможно, определенное сходство есть: в конце концов у нас с Сотниковой один "скользист" – Максим Завозин. Аделина катается очень быстро и широко: в том, чтобы уметь так катить, я вижу только плюсы. Что до программ и стиля катания, они у нас разные.
– Остается тем не менее впечатление, что вам пока абсолютно комфортно лишь в одной из программ – произвольной.
– Короткая просто получилась слишком для меня непривычной, "жесткой", быстрой. Мне по душе более нежные и плавные образы.
– Лирика и розовый цвет?
– Ну, примерно. Но это же не значит, что в таком стиле можно кататься всю жизнь?
– Когда вечером едете домой в метро, мысли заняты учебой, или фигурным катанием?
– Ни тем, ни другим. Я или читаю, или слушаю музыку.
– А не хочется хотя бы на денек бросить все и просто побыть маленькой девочкой?
– Хочется иногда. Но понимаю, что вряд ли получится: я слишком привыкла держать все под контролем. Свои желания – в том числе.