У Акинфеева нет мыслей о завершении карьеры, хотя контракт с ЦСКА – до лета: «А почему должны быть, если здоровье позволяет?»

– У тебя реально нет мыслей о завершении карьеры?
– А почему они должны у меня быть? Если здоровье позволяет, за исключением каких-то моментов: есть болевые ощущения и в колене, и в спине.
– Ну, старость.
– Конечно (смеются). С пяти лет постоянно падаешь, встаешь. Организм тоже не железный. Когда пойму на сто процентов, что не хочу, не готов и все остальное, то скажу: «Все, хорош». До лета поиграем еще, а там будет видно.
– А если не предложат контракт?
– В Саудовскую Аравию поеду.

– Ты думал об этом?
– Нет (смеется).
«Такой путь пожелаю каждому». Акинфеев не жалеет, что не уехал в Европу
– У многих большое разочарование, что Игорь Акинфеев так никуда и не уехал. Мне кажется, конкретно у Игоря Акинфеева нет такого разочарования.
– Считаю, я вообще не должен ни о чем жалеть. Да, может, есть какие-то действия и в играх, и в жизни, где надо было поступить по-другому. Отъезд за бугор никогда в жизни не был приоритетом. Много говорят: «испугался», «никому не нужен», «посредственный», все остальное. Да. Вы на сто процентов правы. Даже тысяча процентов. И все все знают.
– Как тебе живется со статусом самого преданного футболиста Европы?
– Как ты красиво сказал. Мне отлично живется. Я счастлив, горд, что в моей жизни вот так все произошло. У людей много переходов бывает – не только в футболе, но и в жизни. А здесь – я очень счастлив, что произошло именно так. Никуда не переходить, не переезжать, не перевозить семью, родственников, никуда не летать часто. Мне повезло с командой, которая одной из лучших в Европе была на тот момент.

Не скажу, что все прошло как по маслу. Труд, талант, мастерство. Талант у тебя есть, все остальное потом приходит.
– Когда у тебя спросили, что такое ЦСКА, ты сказал: «Это моя жизнь».
– Так и есть. Если бы я пришел откуда-то с улицы, то не сказал бы так никогда. А когда ты видел все, прожил все, начиная с этого прекрасного манежа, который до сих пор стоит, и ничего там не поменялось. Когда все вот так пролетело… Ну, еще, наверное, не все. Еще попылим, как говорится. Но по факту вся моя жизнь – детская, юношеская, взрослая – пролетела в ЦСКА. Конечно, это моя жизнь, а как я мог по-другому сказать?
Отношение к хейту: «Не понимаю, как русский может унижать русского»
– Ты же не просто так какое-то время считался закрытым человеком, а тут спокойно паришься в выходной при съемочной группе. Ты как к этому пришел?
– Ну что значит «закрытым»? Раньше у меня были сборная и ЦСКА. Я не мог себе позволить отдых. Не мог позволить себе куда-то поехать, когда ребята отдыхали. У меня были две травмы, которые не позволяли поехать в декабре в отпуск куда-то на море, в теплые края. Я все время сидел в тренажерном зале, закачивал эту ногу. Конечно, я буду закрытым. Не хочу кому-то говорить о своих проблемах, не хочу, чтобы меня жалели. Когда тебя начинают жалеть, для меня это самое убогое в жизни. Меня это просто разрывает изнутри. Я должен сам пройти все моменты, которые мне Бог дал, и преодолеть всю эту историю. Кто-то считает, что я закрытый, злобный – пожалуйста…
– Все равно тяжело отстраняться от хейта. Человек тебе написал что-то плохое, а ты просто: «Окей, Бог с тобой, идем дальше». Это же исключительно мудрая позиция. Не верю, что она была у тебя в 17-18 лет.
– Она у меня всегда была. Честно признаюсь: всегда была.
Приезжаешь в регион, слышишь столько негатива, гадостей. Самое необидное – старый, пенсионер, иди на пенсию.
– Ростов тебя очень любит.
– После игры я всегда выходил, расписывался. Но когда начинается вот эта каша, начинают орать, кричать… (речь об оскорбительных выкриках одного из болельщиков на матчах в Ростове-на-Дону – Sports.ru). Теперь я не выхожу. И те, к кому я не выхожу, не виноваты. Виновата вся эта публика. То, что они делают… Я останусь при своем мнении. А страдают совершенно нормальные люди, которые хотят сфоткаться. Ладно, раньше приезжали команды из Лиги чемпионов, Лиги Европы, а здесь… Ну что я мог [сделать] одному человеку в Ростове? Кстати, он посмотрит, наверное, кайфанет. Я 15 лет [его] слышу: он и на «Олимпе» орал, и на новом стадионе. Всегда: «Акинфеев мертвый». Я не мог понять: мертвый в смысле мертвый или мертвый вратарь? Конкретики не было.
– Дорогой болельщик, если ты нас слышишь…
– Да, вообще хотел бы посмотреть, как ты выглядишь.
Это, наверное, прикольно, но я не понимаю, как русский человек может унижать русского. Ты пришел на футбол, болей за «Ростов», кайфани. «Ты такой, ты сякой». Мы же ходим в театр, в кино. Не орем же там: «Да этот актер – такой-сякой». Ты пришел, посмотрел, насладился, похлопал, ушел.
– Ты поиграл много в каких странах. Ты не слышал там оскорблений?
– [Таких] нет, ты что. Два любимых города – Манчестер и Порту. Это вообще топ. Фанатские трибуны в Португалии – процентов сорок на русском так материли, когда мы играли с «Порту». Это выходцы из Советского Союза или не знаю кто. И в Манчестере то же самое было.
– То есть везде на русском?
– А на каком еще?
– Другой язык ты, может быть, не идентифицировал, не понимал.
– Все не наше я не люблю.
Акинфеева удивляет, что его все еще благодарят за матч с Испанией: «Спасибо можно было сказать после матча. Но когда уже пять лет прошло…»

– Спустя пять лет тебе говорят: «Игорь, спасибо за Испанию». Ты очень вежлив, но тебя как будто потряхивало. Настолько надоела эта фраза?
– «Спасибо за Испанию» можно было сказать после Испании. Ну ладно, еще месяц-два-три. Но когда уже пять лет прошло…
– Но если люди благодарны.
– Нет, я понимаю, что люди передают мне эмоции, которые тогда переживали. Столько в жизни было. Очень много людей, с которыми ты фотографируешься, общаешься. И я такое количество информации в своей голове не могу перемалывать, осмысливать. У меня это уже не вызывает таких эмоций, хотя я там был. Не могу понять, как это все происходит со мной. Я могу где-то искренние эмоции дать: в Сочи на огороде отбить пенальти и радоваться. А про Испанию – какой-то другой взгляд. Может, у меня какие-то свои мысли были, может, я о чем-то мечтал.
– Особых эмоций у тебя на сегодняшний день уже нет? Ты все это уже пережил?
– Эта история самая эмоциональная на маленьком этапе. Когда все проходит… Ну Кубок УЕФА, тоже все поздравляют: 15, 18, 20 лет. 50 лет скоро будет. Одно дело, когда все это свежее, ты думаешь: классно мы все сделали, красиво. А другое дело – ты понимаешь: да, это у тебя было, Кубок УЕФА у тебя есть. И что дальше? До потолка прыгать? Ну было это и было, все.
Уверенность после ошибки с Южной Кореей вернулась только на Евро-2016

– Когда поливали после Южной Кореи (пропущенный гол на групповом этапе ЧМ-2014), ты так же спокойно относился?
– Там «спасибо за Корею» не было. Была совсем другая история. Когда я упал в эти ворота, передо мной пролетела вся карьера, вся жизнь. Я понимал, что подвел многомиллионную армию болельщиков. Я сел в автобус и в первую очередь написал родителям, извинился.
– Ты извинился перед родителями?
– Да, потому что знал, что сейчас такой масштаб хейта пойдет. Плюс-минус начинались все эти телефоны, интернеты, сайты. Мне тогда было не за себя обидно, а за людей, которые меня воспитали. Даже не про болельщиков говорю, а про семью. Я их предал. У меня не получилось сделать какую-то хорошую историю.
Но при этом я понимал, что меня будут топтать. Уже там, в воротах, понимал. Как бы я ни сыграл все оставшиеся матчи, любой гол повесят на меня, будут уничтожать. При этом я знал, что надо вставать с колен.
Когда чемпионат мира закончился, я два-три месяца ходил и оборачивался, особо не появлялся на публике, никаких интервью. Я понимал, что если сейчас не встану, если не покажу, что я нормальный пацан… Своей игрой нужно доказать это. Была колоссальная поддержка от тренерского штаба, от клуба, от людей, которые меня любят, от друзей, от семьи. Я это прекрасно понимал. Понимал, что не хочу больше их предать.
– Когда ты почувствовал, что встал? С Испанией?
– Нет такого, что я доказал кому-то. Я доказывал себе. Чего я стою как вратарь, как человек, как личность в футболе? Думаю, что не Испания, а чемпионат Европы-2016, когда мы поехали со Слуцким. Пускай он был провальным, но по своей игре, по эмоциям, по динамике я понял, что эту психологическую травму я преодолел.
– А почему это случилось против Южной Кореи?
– Это была ошибка. В первом тайме я был полностью уверен в себе, все было хорошо, ничего не предвещало. А на второй тайм я вышел: один удар, второй, что-то я не мог поймать, там отскочило, тут отскочило.
– У позднего Акинфеева такая накрутка во время матча возможна?
– Сейчас я думаю, что нет. Наверное, все-таки [роль] играет масштаб. Когда ты на чемпионате мира, на тебя смотрят сто миллионов человек. В чемпионате России или даже в Лиге чемпионов и Лиге Европы ты можешь что-то исправить все-таки.
Сейчас Акинфеев не готовится к сериям пенальти: «Принципиально. Хочется самому играть, а не читать бутылку и получать подсказки от 66 помощников»

– 2018 год. Ты национальный герой, спас серию пенальти с Испанией и признался, что прыгал совершенно не туда, куда тебе советовал Стауче.
– Мы смотрели видео перед игрой. И он сказал: «Я тебе писать ничего не буду. Буду показывать». Во время игры ты стоишь, на него смотришь, он показывает туда. Куда? Отсюда или отсюда?
Эмоции переполняют, ты понимаешь, что вроде все знаешь, вроде все хорошо, а по факту – ничего не хорошо. Иньеста бьет туда, куда мы смотрели. Из десяти десять туда ударил, а я прыгаю в другую сторону. Не могу это объяснить даже сейчас.
Хорошо получилось, что я туда прыгнул, когда бил Коке. А Аспас – это супервезение.
А с «Сочи» мы не смотрели, кстати. Я все угадал. Кроме перекладины.
Сейчас же все пишут. У Кержакова, например, все на бутылке было написано.
– Перед Суперкубком ты смотрел?
– Мы не смотрели серию пенальти. Я принципиально этого не делаю. Мне хочется самому играть. Не на бутылке чтобы написано было, чтобы 66 помощников тебе подсказывали. Ты же делаешь свою работу, свое дело. Понятно, подсказки – это хорошо. Но я, может, древний формат человека.
– Ты ориентируешься по разбегу, я правильно понимаю?
– Да. Как наша команда бьет пенальти – можно даже не писать. Все в одни [и те же] углы бьют (смеется).
Акинфеев мог пробить пенальти в матче с «Сочи», но в важном матче делать этого не стал бы: «Полевые должны делать свою работу, мы – свою»
– У тебя не было желания самому выйти против «Сочи» и пробить?
– А я уже был в списке. Сначала – третьим, потом – пятым. Но когда я должен был третьим бить, я понял, что могу выиграть эту серию пенальти [как вратарь] – в том плане, что я начал угадывать углы. Понимал, кто куда бьет. Я махнул, что не буду [бить]. Зачем еще пенальти бить, сбивать себя?
– Если бы не угадал, ты бы пошел?
– А почему нет?
– У тебя один из лучших ударов в команде.
– Это дело все равно психологии касается. Понятно, устойчив я или неустойчив – это другой вопрос. Полевые игроки должны делать свою работу, мы – свою. Я считаю так. Можно бить, можно прибежать на угловой забить. Пенальти – это все-таки… Не хочется соприкасаться с этой историей.
– Допустим, финал Лиги чемпионов. И вот решающий пенальти, у тебя будет выбор: бьет Никита Ермаков или ты.
– Я Никите, конечно, доверю. Пускай на него потом всех собак вешают (смеется). Ну а как? Никита, прости, так и будет.