2 января исполняется 40 дней со дня смерти Никиты Симоняна. Великого советского форварда и выдающегося тренера, человека-истории нашего футбола — лучшего бомбардира «Спартака», автора первого гола сборной СССР в финальных стадиях чемпионатов мира, олимпийского чемпиона Мельбурна-1956. Легендарная «девятка» ушла из жизни в 99 лет, и верно заметила дочь Симоняна Виктория: «Все у нас было связано с цифрой 9». Вплоть до того, что жил Никита Павлович на девятом этаже, а она родилась 9 мая.
Мы беседовали в последней декаде декабря 2025-го, и я понимал, как сложно ей говорить: с момента ухода папы прошел всего месяц. Но, как Никита Павлович в трудных ситуациях, которых в его жизни хватало, всегда говорил: «Включаем морально-волевые!» Так же в память об отце поступила и его дочь, по профессии врач-стоматолог. После похорон она смогла на спартаковском стадионе собраться с духом и произнести речь, когда трибуне А «Лукойл Арены» присвоили имя Симоняна, а теперь — рассказать об отце множество интереснейших и бесценных вещей, которых никто за пределами ближнего круга не знал.
Я слушал ее так же зачарованно, как когда-то его самого, потрясающего рассказчика. И осознавал, что, вроде бы имея счастье знать Никиту Павловича десятки лет, о многом в его жизни даже не подозревал. Сохраняя достоинство, честь и гордую осанку, он не хотел выносить наружу никакие свои проблемы и горести. Он никогда не ворчал ни о здоровье, ни о временах, ни об измельчавших со времен его послевоенной молодости людях. Меньше всего он хотел навевать на других тоску и уныние.
Очень хотелось, чтобы чудо его жизни продолжалось вечно. Казалось, что Симонян навсегда. Но так не бывает. И сейчас настало время узнать больше о том, каким он был не для широкой публики, а для самых близких. И, по-моему, очень важно, что в этих рассказах Виктории папа предстал не памятником, а настоящим, разным, искренним, пережившим многое и полным жизни человеком.
Папа не хотел, чтобы трибуну назвали его именем при жизни
— В начале разговора хочу еще раз признаться в любви к Никите Павловичу, что не раз делал очно, но больше, увы, не судьба. И так хотелось поздравить его со столетием, обнять...
— Спасибо. Честно говоря, до сих пор не пришла в себя. Не укладывается в голове, что папы больше нет. Все произошло неожиданно. Очень скучаю по нему, вчера (разговаривали 24 декабря. —
Прим. И.Р.) исполнился ровно месяц. И вчера же была еще одна тяжелая дата — четыре года, как нет моего мужа...
— Соболезную вам. У многих людей было ощущение, что Никита Павлович будет всегда.
— Согласна. Помню, на 98-летие папу поздравил президент ФИФА Джанни Инфантино, а в ответном письме папа поблагодарил его и пригласил на столетний юбилей. Он верил, что доживет...
Вдвойне больно было потому, что мне уже после его ухода пришлось получать за папу звезду Героя Труда. Меня вызвали в РФС, и Максим Митрофанов мне ее вручил, как и папину трудовую книжку. Первая запись там датирована 1 января 1949 года, когда он стал игроком «Спартака». А вот трех предыдущих лет в столичных «Крыльях Советов» в ней почему-то нет.
— А почему так затянули с вручением, если указ был обнародован еще до дня рождения? Ведь с тех пор и до смерти вашего отца прошло почти полтора месяца.
— Не знаю. Изначально вручение должно было проходить в Кремле. Но, когда нам описывали процедуру, мы сразу поняли, что папа физически это не потянет. Обсуждали, что, возможно, куда-то его довезут на коляске, а где-то он пройдет сам.
Но он сам мысли ни о какой коляске не допускал. Не хотел, чтобы кто-то видел его немощным. Он был спортсменом до глубины души и вообще, за редчайшими исключениями, не принимал даже палочку, не то что коляску, — хотя одна нога уже начала подводить. В итоге спустя время награду передали в РФС, но получала ее уже я...
— Читал слова Вячеслава Колоскова, что за несколько дней до смерти Никиту Павловича госпитализировали с переломом ноги. Это правда?
— К сожалению, так и произошло. Он упал на ровном месте, прямо в квартире. Та самая нога, которая начала отказывать и не выдержала. Я была дома, но буквально на минуту вышла из комнаты. Простить себе этого не могла.
— Да господи, кто мог такое предугадать...
— Конечно, разумом это понимаю... Но мне казалось, что если бы я была в комнате, то этого не произошло бы. Очень переживала и продолжаю переживать. Когда вернулась — он уже лежал на полу. Один раз похожая ситуация уже случалась, тогда обошлось.
Сразу вызвали скорую, но обезболить не могли. Сделали еще один укол сильного обезболивающего... Уже в машине скорой врач просил: «Никита Павлович, рассказывайте что-нибудь, не засыпайте». И папа вдруг начал описывать случай в польском Хожуве. Он и раньше его вспоминал, но в этот раз — иначе, с новыми подробностями.
— Что за случай?
— В мае 1983 года сборная СССР играла там отборочный матч чемпионата Европы. Тогда отношения между странами были сложные, в Польше действовало военное положение, болельщики были настроены агрессивно. На стадионе стоял страшный гвалт. Первый тайм проиграли — 0:1. Главным тренером сборной СССР был Лобановский, папа — начальником команды и руководителем делегации. В перерыве Валерий Васильевич плохо себя почувствовал и попросил папу поговорить с ребятами. Видимо, на игроков сильно давила обстановка.
Папа зашел в раздевалку. Он был интеллигентным человеком и никогда себе такого не позволял, но тогда сказал очень резко — что-то вроде: «Ну что, признайтесь, обосрались?» Звучало, как он говорил, грубовато — но команду удалось встряхнуть. После перерыва инициатива перешла к нашей команде, матч закончился со счетом 1:1. И Лобановский потом отметил: «Никита Павлович, как вы им хорошо сказали!»
Папа всегда рассказывал эту историю, копируя Валерия Васильевича. И вот уже в скорой помощи он вдруг сказал: «Я вспоминаю Хожув». — «Почему?» — «Ты представляешь, Лобановский мне в перерыве говорит: «Никита, я никакой, я никакой!» Раньше он этих слов не произносил. Видимо, в тот момент сравнивал свое состояние с тем, в котором тогда оказался Валерий Васильевич.
— До больницы Никита Павлович был в сознании?
— Да. А там уже трудно сказать, от чего именно, но стало резко падать давление, и его поместили в реанимацию. Сердце начало подводить. Сначала нас туда пустили. А папа очень не любил лечиться. К нему стали подключать датчики для кардиограммы, а он все время их срывал и говорил: «Не надо меня лечить, дайте мне стопку!»
— Стопку?
— Да, водки. У нас до последнего была традиция: за каждым обедом — одна, иногда две стопки. Обед проходил в одно и то же время и был ритуалом. Я приносила папины любимые котлеты и долму. Старалась, а папе нравилось, как я готовлю. Всегда за столом общались, что-то вспоминали. И обязательно он выпивал одну-две стопки. Иногда даже третью.
— Врачи, естественно, никакой стопки не дали?
— Нет, конечно. Все это до сих пор у меня перед глазами. Потом уже нас попросили выйти и больше в реанимацию не пускали. Была остановка сердца, и его запускали заново. А еще через день сердце остановилось окончательно.
— То есть попрощаться вас не пустили?
— Нет. Как я понимаю, папа все это время уже был без сознания. Последнее, что я слышала, как раз и были те слова про стопку...
— Правильно ли понимаю, что он сам озвучил последнюю волю — чтобы с ним прощались на спартаковском стадионе?
— Он всегда думал, что прощание будет проходить в манеже (там провожали и Николая Петровича Старостина, и Игоря Нетто, и Федора Черенкова, и многих других спартаковцев. —
Прим. И.Р.). Но тогда и стадиона не было. Когда бывал в манеже, говорил: «Вот здесь я буду лежать и со мной будут прощаться». А когда все случилось, «Спартак» решил, что по масштабу личности панихида должна проходить на стадионе.
— Как вам далась речь, когда трибуне А присвоили имя Никиты Симоняна?
— Очень тяжело, потому что это было сразу после похорон. Особо не готовилась — просто говорила то, что шло от души. Как папа выражался — «на морально-волевых». Его закалка.
— Часто спрашивают, почему трибуне не присвоили его имя при жизни.
— Он сам не хотел. Папа был очень скромным человеком.
— Клуб предлагал?
— По-моему, да. Александр Багратович (Мирзоян. —
Прим. И.Р.) что-то такое мне говорил.
Сиделку Фатиму папа называл «Заремочка»
— Когда я позвонил Никите Павловичу в день рождения, 12 октября, он сначала сказал, что чувствует себя «в соответствии с возрастом», но был бодр, шутил. А вас тогда посещали какие-то тревожные предчувствия?
— Нет, совершенно никаких. К тому же так совпало, что перед днем рождения вышел указ о награждении папы званием Героя Труда. Конечно, все поздравляли его и с этим событием. Все проходило очень воодушевленно, поэтому отмечали аж три раза. Уже оглядываясь назад, понимаю, что это было похоже на прощание, и множество людей словно хотело успеть сказать ему теплые слова в последний раз.
Первый — в узком кругу. Присутствовали Колосков, Романцев, Семин, конечно, Мирзоян. Папа очень тепло отзывался об Александре Багратовиче, не случайно они много лет работали в одном кабинете. Называл его «мой хороший дружок». Сидели в ресторане, за рюмочкой вспоминали разные футбольные истории. Папе всегда было что рассказать. А с почетным президентом РФС Колосковым у них вообще существовала традиция встречаться по вторникам в Доме футбола.
— Юрий Семин на панихиде плакал.
— Да, он с большой душой к папе относился. Когда отмечали 99-летие, Семин много вспоминал. Как папа забрал его, молодого, из Орла, и дал шанс в «Спартаке», в большом футболе. Его поражало, что папа уже в серьезном возрасте мог потрясающе бить с обеих ног. Есть такая история: после тренировки ребята часто оставались и били по воротам. Как-то стали подначивать папу «на слабо»: вы-то, мол, так уже не попадете с лета, если вам с углового подать! А он принял вызов и забил девять из десяти. Тут могу ошибаться в деталях, дословно не помню.
Второй этап празднования 99 лет — когда приезжали ветераны «Арарата», очень теплая встреча. А в третий раз в огромном зале людей собрал Совет ветеранов РФС, все прошло очень душевно. Папе, конечно, было уже тяжело, он неважно себя чувствовал. Но все его очень тепло поздравляли, хотели пообщаться. Он никому никогда не мог отказать, потому что очень уважительно относился к людям. Тоже на морально-волевых.
И раньше, когда его после матчей просили раздать автографы, не уходил, пока не подписывал все последнему человеку, и со всеми общался. Он был очень деликатным человеком. Всегда считал, что главный на стадионе — зритель. Вспоминал, как разговаривал об этом со знаменитым актером Игорем Ильинским, с которым они дружили. Когда папа тренировал «Спартак», тот приходил перед матчами в раздевалку и смотрел, как футболисты готовятся к игре. Очень внимательно наблюдал за всем процессом, и папа его как-то спросил: «Игорь Владимирович, ну что вам в этом интересного? У нас же разные сферы деятельности» Тот ответил: «Ну что ты, Никита, у нас с вами много общего. Вы готовитесь отчитываться перед зрителем — и мы тоже». Он это навсегда запомнил.
И Михаил Яншин на стадион и в раздевалку приходил, и Виктор Коршунов — все эти великие артисты были заядлыми поклонниками «Спартака». Как и папа — ценителем театра. Помню, как в детстве он водил меня в Малый театр, и после спектаклей мы всегда заходили к Виктору Ивановичу (Коршунову. -
Прим. И.Р.) в кабинет. Папа очень близко дружил с Арменом Джигарханяном, с которым у них существовала почти родственная связь, с дирижером Евгением Светлановым...
— На здоровье он часто жаловался или всегда старался держаться?
— На людях не жаловался никогда. А дома в последние годы позволял себе говорить об этом. Когда не стало Людмилы Григорьевны (вторая жена Симоняна умерла пять лет назад. —
Прим. И.Р.), он сник и стал иногда говорить, что ему туда тоже пора. Мы старались его отвлекать, говорили, как он нужен нам, семье и прежде всего футболу.
Он так долго прожил еще и благодаря кардиостимулятору. Ему вовремя его поставили — в университетской клинике в Москве, которой руководит Армаис Камалов. Это произошло перед папиным 95-летием. К тому времени уже случались сбои с сердцем, и надо было срочно принимать меры. Когда я разговаривала с хирургом и спрашивала, как прошла операция и какие присутствовали сложности, он ответил: «Труднее всего было раздвигать мышечную массу — настолько ее было много». Представляете, какая натренированность тела — столько лет спустя!
— Никита Павлович в пожилом возрасте много занимался физкультурой?
— Нет, уже не занимался. Это было наработано прежними годами. Он и за ветеранов никогда не выступал, так как, закончив играть, сразу с головой ушел в тренерскую профессию.
У нас получился очень тяжелый 2023 год. Папа подхватил один из последних штаммов коронавируса и дважды переболел воспалением легких. Все лето мы провели по больницам, и я была с папой. Но в инфекционное отделение меня уже не пустили. То, что он тогда выжил, можно назвать чудом. Когда после второй пневмонии мы выписывались из больницы, мне откровенно сказали, что прогноз плохой. Так прямо и говорили: «Забирайте из больницы, чтобы он успел домой попасть». Обратно ехали на каталке, ходить он не мог.
К счастью, тогда нам удалось как-то восстановить его, и он снова пошел на работу. Большое спасибо Артуру Согомоняну (один из крупнейших армянских бизнесменов и футбольных меценатов. —
Прим. И.Р.). Артур Аршамович постоянно присылал врачей, а главное, был способен уговорить папу лечиться, чего тот делать не любил. И так происходило всегда.
Выхаживала его и сиделка из больницы — Фатима, которую ему дали как раз в тот момент, когда меня не пустили оставаться с ним в инфекционном отделении. Она потом с нами осталась. Папа называл ее «Заремочка». Были такие милые моменты! Он человек со сложным характером — мог и прикрикнуть. Но она нашла к нему подход. Еще папе во всем очень помогал его водитель Сергей.
Со стороны казалось, что папа хорошо выглядит и продолжает работать, но за этим стояла огромная работа — во многом благодаря Согомоняну. После второго воспаления легких сильно пострадали почки, делали диализ. Главным было сделать так, чтобы больше эти процедуры не понадобились.
Мы чуть ли не каждую неделю сдавали анализы и корректировали терапию. Конечно, все в первую очередь определял лечащий врач и другие специалисты, но и я уже понимала, что к чему. Иногда мы даже сами, с сиделкой, что-то добавляли или отменяли, ориентировались по ситуации. Почки — это прежде всего диета, и это я брала на себя. Мы старались, как могли, продлить ему жизнь.
— В мае 2023-го я работал над книгой его звезды в «Арарате» Эдуарда Маркарова и позвонил Никите Павловичу для предисловия, не зная про его состояние. Он говорил минут двадцать, и каждое слово давалось ему тяжело. Но он не хотел прекращать разговор!
— Папа всегда называл это «включаем морально-волевые». К каждой фразе у него был случай. Рассказывал, что, когда играл за «Спартак», старший тренер Николай Гуляев в сложной ситуации на поле выпускал запасного и говорил ему: «Передай ребятам: включаем морально-волевые!» И папа потом всю жизнь так выражался, когда становилось сложно.
— В июле 2025-го он был на 85-летии Анзора Кавазашвили, который под его руководством выигрывал со «Спартаком» чемпионат СССР 1969 года. Никита Павлович обещал, что зайдет из уважения на 15 минут, а в итоге, говорят, столько времени только тост говорил.
— Он пробыл там около двух часов! Это тоже было на морально-волевых. Анзор очень хотел, чтобы папа присутствовал, и он не мог сказать нет. Зал находится на втором этаже без лифта, и мы с папой буквально преодолевали каждую ступеньку. Он уже несколько лет плохо видел, но настолько хотел поздравить, что мы поднимались шаг за шагом, несмотря на крутую лестницу.
— Да, он и в нашем августовском разговоре сетовал на зрение. Мол, не может теперь нормально смотреть и оценивать игру «Спартака».
— В последнее время он только слушал комментарии. А раньше садился прямо перед огромным телевизором — и смотрел пристально, крупным планом. В этот момент с ним нельзя было разговаривать, в доме стояла полная тишина. В этом плане все было очень строго.
— Был красивый момент в 2024-м на десятилетии стадиона «Спартака», когда он из ложи бросил мяч вниз участникам игры. На поле выходить уже не хотел?
— Да, физически ему было тяжеловато. И, повторяю, он больше всего не хотел, чтобы люди видели его немощным. А этот момент, да, получился трогательным.
— На работу ходил до последнего. Говорил, что хочет каждый день быть в РФС, с людьми, чтобы не оставаться дома со своими мыслями.
— Да, мы со своей стороны старались создать ему условия, чтобы он не так остро чувствовал потерю Людмилы Григорьевны. Но это оказалось практически невозможно. Ни я, ни внуки, ни правнуки не могли ее до конца заменить. Она была очень яркой, артистичной женщиной, заполняла собой все пространство. Про себя говорила: «Нежданова отдыхает!» Они с папой очень много ходили в театры, на концерты классической музыки.
Людмила была очень активной и харизматичной. Папа называл ее «мой персональщик». А она его — «мой Вася». Есть же такая старая песня 50-х годов, со словами: «И если с ходу Симонян забил в ворота — мне кажется, что это сделал ты, мой Вася!» Случались и комичные случаи. Например, в лифте гостиницы люди начинали перешептываться: «Смотри, это Симонян». — «Да нет, не он». — «Нет, точно Симонян». Люда это слышала и нарочито громко говорила: «Вася, пойдем!»
По идее, у нас в семье папино слово не обсуждалось, но Люда умела по-своему влиять на него, пыталась руководить, хотя не всегда получалось. Помню, как он уже в очень пожилом возрасте неважно себя чувствовал, и она сказала: «Никита, не надо тебе сегодня идти на футбол. Только через мой труп!» И ложилась на пороге, физически перекрывая ему путь.
— Реакция Никиты Павловича?
— Переступал и шел на футбол! Сцена — просто умора. С Людмилой у них сложился удивительный тандем. Но папа всегда умел настоять на своем. Людмила у нас была очень хлебосольная, у нее всегда ломились столы и собирались компании.
Гостей папа любил встречать всегда — еще и при моей маме, Валентине Ивановне, первой его жене. Помню, к нам в квартиру на Новослободской пришел Андрей Петрович Старостин. Они, конечно, хорошо выпили. И Андрей Петрович, у которого жена работала в театре «Ромэн», у нас дома танцевал цыганочку с выходом. Это мне очень запомнилось, было потрясающе. Потом мы его провожали. Шел ливень. Папа, чтобы Андрей Петрович не намок, спрятал его в телефонной будке, а сам пошел ловить такси. Будка была плохо укреплена, подвыпившего Старостина покачивало — и в такт с ним покачивалась будка.
Кстати, на Новослободской, куда наша семья переехала после моего рождения, у нас был интересный дом. В нем жило много известных людей, прежде всего актеров, например, прямо над нами — народный артист СССР Борис Андреев, рядом — гроссмейстер Вячеслав Рагозин (секундант Михаила Ботвинника на матчах за мировую корону. —
Прим. И.Р.). Когда-то в том же доме жила балерина Галина Уланова.
— Николай Петрович Старостин тоже к вам заезжал?
— К нему, наоборот, мы всегда ездили сами, навещали его на улице Горького, где он проживал. Они с братом по темпераменту были совсем разными — открытый, веселый Андрей и не то чтобы замкнутый, но немногословный и совсем непьющий Николай.
— А папу когда-нибудь видели сильно выпившим?
— Я — нет. У нас на армянском есть слово «хэмац» — Андрей Петрович «подвыпивший». Таким — видела. А Людмила рассказывала: бывало, что употреблял и покрепче. После одного такого случая она даже поставила ему условие — сказала, что если будет так продолжать, то она чуть ли не уйдет.
Подъем в семь утра, строго к десяти — в Дом футбола. Этот режим держал его
— Болельщики «Спартака» на первом матче после ухода вашего папы вывесили баннер: «99 лет верности и чести». А какие главные человеческие качества, на ваш взгляд, были у Никиты Павловича, и в чем вы больше всего хотели быть на него похожей?
— Совершенно верно болельщики написали. Он был именно таким человеком. И невероятно преданным как «Спартаку», так и вообще футболу. Папа жил, дышал им, все в его жизни пронизано этой игрой. А главными его качествами были честность, порядочность и пунктуальность. Сейчас, когда его не стало, понимаю, что по нему можно было сверять правильность любых решений в жизни, особенно в плане их честности и порядочности. Он являлся настоящим ориентиром в жизни, настолько правильным человеком...
В плане пунктуальности я не смогла ему соответствовать. Как женщина, считала, что опоздание на пять минут — нормально. А для папы это было недопустимо, и мне за это не раз доставалось. Он говорил: «Можно прийти раньше, а позже — нельзя!»
— И в РФС все поражались, что по Симоняну можно сверять часы: на работу даже в возрасте далеко за девяносто всегда приходил строго к десяти утра.
— Это было его кредо. Папа был «жаворонком», всегда вставал в семь утра, завтракал и ехал на работу. Этот ритм его поддерживал. В последнее время ему было уже тяжеловато, но именно режим оставался стимулом и помогал держаться.
— Он же даже в пандемию стал единственным человеком в РФС старше 65 лет, который пробил себе разрешение ходить на работу.
— Да, для него это было очень важно — ощущение, что он нужен. И тогда тоже не давал себе никаких послаблений. Еще в те времена, когда он был тренером и команда собиралась для отъезда на сбор в Тарасовку, автобус ждал не больше минуты и уезжал. Сергей Сальников в те времена, когда они с папой играли вместе, часто попадал в такие ситуации — не успевал, ехал на такси и потом говорил: «Ну вот, опять попал на рубль».
— Сальников копеечку берег — это известный факт. Ему же две семьи приходилось обеспечивать. А теперь его внук, Стефанос Циципас, — знаменитый теннисист.
— Да. Мы дружим с детьми Сергея Сергеевича — Сергеем, Аллой. С Юлией, мамой Циципаса, общаемся поменьше, она плотно занята теннисной карьерой детей. Кстати, мой папа где-то около года назад передал для Стефаноса майку «Спартака» с номером 10 и фамилией Сальникова в память о нем. Циципасу было очень приятно, он потом прислал нам фото в этой футболке с благодарностью.
— Когда я поздравлял Никиту Павловича с 99-летием, он смеялся: «Мозолю тут кое-кому глаза». Я воспринял это как фигуру речи, поскольку не верю, что у такого человека могли быть враги.
— Тоже о них, да и о недоброжелателях, не знаю. Соглашусь с тем, что это, скорее всего, была фигура речи.
— А раньше были те, кому он не пожимал руку?
— К сожалению, да. Известная история — его разрыв с Алексеем Парамоновым.
— Да, после пары интервью Алексея Александровича о том, что якобы на финал Олимпиады в Мельбурне Симоняна поставили после звонка от одного из партийных лидеров СССР Анастаса Микояна.
— После тех интервью он для папы стал нерукопожатным. Они так и не помирились. По-моему, это единственный такой случай.
— Меня эта история очень расстроила. Тем более что раньше казалось: у двух олимпийских чемпионов близкие отношения.
— В молодости они общались. Две самые красивые пары тогда как раз и были мои папа с мамой и Парамонов со своей женой Юлией. Сохранились фотографии с бала олимпийцев 1956 года в Георгиевском зале Кремля — там они вчетвером запечатлены вместе.
— А кто до последнего входил в ближний круг папы? Лидия Гавриловна Иванова говорила, что они с Валентином Козьмичом с Симоняном очень дружили.
— Да. Конечно, Лев Яшин. После того как Льва Ивановича не стало, папа до конца дней дружил с Валентиной Тимофеевной. То же касается Валентина Козьмича и Лидии Гавриловны. Вдова Всеволода Боброва Елена Николаевна со Станиславом Петуховым, Мирзоян с женой...
Пока была жива Валентина Тимофеевна, собирались у нее, были прекрасные вечера воспоминаний за рюмочкой водочки. Последний раз, после ее ухода, такой компанией, только теперь с участием дочки Яшина, встречались у Елены Николаевны на даче — они в город сейчас почти не выбираются. Еще раз — у Лидии Гавриловны. У Бобровой планировалась и следующая встреча — но увы...
Письма Симоняна
— Эдуард Маркаров говорил: «Никита Павлович никогда не повышал голос, спокойно все объяснял, никого не оскорблял». Дома было так же? Вы помните папу кричащим, разгневанным?
— Нет. Повысить голос он мог — если что-то происходило против его воли. Но делал это редко. Хвалить особо не хвалил — у нас это как-то не было принято. А ругать мог, как уже говорила, за опоздания. Если, например, опаздывала к обеду, мог сказать: «Все, ее не ждем, садимся».
— Вы много общались с папой в последние годы? Насколько он открывал душу?
— Я почти каждый день была у папы. Мы не созванивались — мы просто постоянно были вместе. Бывали очень редкие дни, когда не получалось. Он был немногословным, но всегда искренним. Наши разговоры были очень задушевными, мы много вспоминали — родных, футбол. Папа постоянно рассказывал какие-то футбольные истории, и все — в лицах. Он был прекрасным рассказчиком, и это всегда получался не просто рассказ, а настоящий маленький спектакль. Эх, надо было все это снимать...
— Точно. Помню, 15 лет назад мы записывали его монолог для книги «Спартаковские исповеди», и его воспоминания о встрече с Василием Сталиным, с директором ЗИЛа Иваном Лихачевым действительно были в лицах.
— Он даже пародировал манеру речи каждого человека, и ему это здорово удавалось.
— Об отце Василия, Иосифе Сталине, в семье когда-то говорили?
— Конкретно о нем — не припоминаю. Помню только папин рассказ о тех временах — как его отца на несколько дней арестовали, чтобы склонить папу к переходу в тбилисское «Динамо». А вот о Хрущеве говорили — папа считал, что тот погубил карьеру Стрельцова, устроив показательный процесс.
— Отец был строгим по отношению к вам и другим родным?
— В нем все сочеталось — строгость, доброта, забота... Просто в некоторых вопросах вроде точности во времени папа был особенно строг и не признавал никаких компромиссов. При этом был очень добрым человеком и заботился о родственниках людей, которые когда-то сделали ему что-то хорошее.
— Например?
— Мы очень дружили с семьей Владимира Горохова. Владимир Иванович в 40-е годы заметил молодого папу на поле в Сухуми и пригласил сначала в московские «Крылья Советов», а потом в «Спартак».
— Симонян жил дома у Горохова три года, спал на сундуке в чулане и называл его вторым отцом.
— Так и было. Это чудесная семья, его жена, Клавдия Михайловна, — удивительная женщина. У нас были родственные отношения. Из двух его детей, Аллы и Андрея, дочери уже давно нет в живых, а сын, сейчас одинокий человек, болеет. Папа очень трогательно относился к Андрею, постоянно поддерживал с ним связь и поддерживал в том числе материально. Он вообще любил помогать людям.
— Вы родились 9 мая, в День Победы...
— Папу всегда спрашивали, да и меня тоже: «В честь какой из папиных побед вас назвали Викторией?» А он назвал меня так в честь Великой Победы, потому что я родилась в этот день! Вообще-то меня должны были назвать армянским именем Варсеник, в честь бабушки. Но то, в какой день я появилась на свет, решило вопрос имени само собой.
— Кстати, что он вспоминал о годах войны, которую пережил в Сухуми подростком?
— Сухуми бомбили, и он рассказывал, как они, мальчишки, ничего не боялись: бегали, рассматривали неразорвавшиеся снаряды. Пострадал и наш дедушка — его во время одной из бомбежек серьезно ранили.
Еще был такой случай. Дом у нас всегда был полон родственников. И когда во время одной бомбежки все ушли в убежище, то из-за суматохи дома забыли ребенка. Так папа из укрытия прямо во время бомбардировки побежал обратно и на руках принес девочку — нашу родственницу Нину Шамильян. Семья считает, что он спас ее.
— Какой самый счастливый эпизод из вашего детства, связанный с папой, вы вспоминаете?
— Папа часто уезжал — на выезды, сборы, и каждое его возвращение было праздником. Зимой мы катались на санках. Помню себя совсем маленькой с папой на горке — такие простые детские радости. Однажды он на Новый год нарядился Дедом Морозом и пришел с мешком подарков. Я еще даже не училась в школе и сразу его не узнала. Потом уже только догадалась.
— А какой подарок отца вам особенно запомнился?
— Лет в двенадцать он подарил мне золотые часики завода «Слава». Маленькие, очень изящные. Это было очень трогательно. Они не сохранились, зато сохранились папины письма. Всегда, когда он уезжал больше чем на неделю, он писал мне очень теплые письма. Общался со мной как со взрослой, подробно описывал все происходящее. Мы жили его жизнью, были в курсе всего. Я как раз их доставала и перечитывала... Хотите почитаю?
— Еще спрашиваете!
— Вот письмо от января 1972 года.
«Здравствуй, моя дорогая Викуля!
Вот уже прошла неделя, как мы в Ашхабаде. Нам очень не повезло с погодой: здесь лежит снег. Днем минус пять градусов, а ночью бывает десять — пятнадцать. Пока погода, видимо, теплее не будет, так что приходится тренироваться на снегу. Но что поделаешь — надо работать, ведь мы тренируемся каждый день. В Ашхабаде мы пробудем до 17 февраля. 18-го прилетаем в Москву на два-три дня, а потом отправляемся в Сочи и там будем проводить игры на Кубок СССР. Вообще по всей Средней Азии сейчас такая погода, и пока прогноз на первую неделю февраля холодный.
Я очень по тебе соскучился и хочу увидеть мою Викулю. Эти две недели пролетят быстро, и скоро, хоть немного, я буду в Москве и увижу тебя. Как твоя учеба? Думаю, хорошо. Так и должно быть. Желаю моей дочурке здоровья и успехов. Если будешь у бабушки, передай ей от меня большой привет и поцелуй ее.
Крепко тебя целую.
Твой папка».
А вот письмо, которое в августе того же года папа прислал мне в Сухуми:
«Здравствуй, дорогая Викуля!
Пишу тебе из Тарасовки, после первой финальной игры с «Торпедо», которая закончилась вничью. Ребята очень устали, только-только ложатся спать. Уже час ночи, а я взялся за перо.
Когда ты получишь это письмо, судьба Кубка уже будет решена («Торпедо» Виктора Маслова выиграло в серии пенальти. -
Прим. И.Р.). Пока нам предстоит завтра снова сразиться с торпедовцами. Нас все время преследуют травмы. Еще не совсем залечив повреждения, вышли на поле Хусаинов и Киселев, а в сегодняшней игре Хусаинов снова получил серьезную травму. До этого на тренировке Калинов сломал нос, а сегодня ему выбили плечевой сустав.
После финала будет перерыв в первенстве, но сидеть в Москве не придется, так как команда проведет в других городах несколько товарищеских игр. В Москве невыносимая жара, к тому же стоит дымная мгла из-за пожаров торфяных болот и лесов вокруг города. Сейчас многим запрещено на машинах выезжать на дачи и в лесные места — их возвращают в Москву. Для тушения пожаров брошены войска, но пока еще не все очаги ликвидированы.
Вот и все мои дела. Иногда буду позванивать, когда буду в Москве. Ведь уже несколько дней мы в Тарасовке, а через день после финала должны улететь в Барнаул.
Как бабушка? Крепко ее от меня поцелуй и попроси, чтобы не болела. Она нам всем очень и очень нужна. Большой привет всем-всем. Крепко тебя целую.
Твой папулька.
P. S. Бабушку слушайся во всем. Она очень тебя любит».
— Бабушку слушались?
— Да, слушалась. А сейчас, когда читаю эти теплые письма, ощущаю папино присутствие.
— Вам было интересно все, что он писал вам о футболе? Вы ходили на стадион?
— Конечно. Все мое детство прошло в Тарасовке. Мы с мамой постоянно ходили на стадион. Вся семья была подчинена папиному графику. Вот, нашла даже несколько слов о моей маме в книге Андрея Старостина «Большой футбол»:
«Я стою на углу Садовой-Триумфальной и площади Маяковского и волнуюсь: автобус команды «Спартака» опаздывает. Вместе со мной ожидает машину жена Симоняна. У нее свежевыстиранная майка Никиты с белым номером 9. «Вообще не везет сегодня, Андрей Петрович, — говорит Валя. — С утра тарелку разбила. От волнения, видно». — «К счастью», — шучу я.
Но раньше же женщин в автобус не пускали. Считали, что женщина в автобусе — и поражение обеспечено. Так вот мама и передавала форму, когда он играл. Меня тогда еще не было. А уже потом мы с мамой постоянно ходили на футбол, бывали и в Тарасовке. Когда у папы были сборы, мы ездили и на тренировки, и на матчи дублеров. Словом, полностью жили футбольной жизнью.
— Часто ли вы с отцом ездили в отпуск? И какая поездка запомнилась больше всего?
— Мне запомнилось, как мы всегда ездили семьей в Кисловодск. Папа говорил: «Нужно поправить здоровье». Это очень счастливые воспоминания.
— Запамятовал, водил ли Никита Павлович машину?
— В 50-е годы у папы была «Победа». Как-то зимой, на гололедице, его занесло в проезжавший рядом грузовик. Авария вышла несерьезной, но ситуация опасная. После этого машину продали, и больше папа не водил.
Дед называл футбол «хулиганской игрой». Но потом через бабушку попросил у папы прощения
— Правда ли, что отец Никиты Павловича полностью признал футбол только после того, как где-то услышал: «Ой, смотри, отец Симоняна идет!»?
— Да. Дедушка был очень строгим человеком, хотя при этом тоже добрым. Недаром родственники называли его «Боженька». Он многим помогал. Ведь папино детство проходило вскоре после геноцида армян 1915 года. Дедушка поднимал семью рано умершего брата и поддерживал всех родственников. Детей тогда в семьях было много, и он помогал им вставать на ноги, в том числе деньгами. У нас дом был большой и всегда полный родственников. Но при всей этой доброте и щедрости он оставался суровым. И футбол называл «хулиганской игрой».
Папе доставалось. Тогда даже бутс не было, а дедушка, сапожник, шил обувь сам. Папа, естественно, в игре эту обувь разбивал. И получал конкретное наказание — ремнем. Деду трудно было принять футбол. Но папа рассказывал два момента. Сперва дедушка приехал в Москву и попал на стадион с зятем. И вся арена скандировала: «Никита, давай! Никита, давай!» Дедушка спросил Толю: «Какому Никите кричат?» — «Да это твоему сыну!» И он тогда уже впечатлился и начал признавать, что это не хулиганская игра.
А второй случай произошел на рынке в Сухуми. Дедушку узнали. Там были военные, они отдыхали в столице Абxазии. Им указали на него: «Знаете, кто это? Отец Симоняна». И они принялись скандировать фамилию, более того, прямо подняли его и начали качать. После этого дедушка сказал бабушке Варсен: «Попроси у Никиты прощения за меня». Сам, конечно, таких слов при нем произнести не мог.
— А он в детстве Никиты Павловича пытался вообще запретить ему играть?
— Да. И папа всю жизнь очень переживал из-за такого отношения своего отца к его любимой игре. Как истинному армянину в душе, ему было больно, что дедушка не увидел триумфа «Арарата» в 1973 году. Папа очень скромно говорил: «Было бы хорошо, если бы Погос Мкртычевич узнал, что я хоть что-то сделал для армянского народа». Кстати, на 99-летие приезжали ветераны «Арарата», очень тепло общались с папой, произносили тосты. И меня поразил один момент. Кто-то из ветеранов сказал: «Никита Павлович, мы должны быть вас достойны». Папа его остановил: «Нет, это я должен быть вас достоин!»
— Вы дедушку застали?
— Да, мне было восемь лет, когда он умер. Мог прожить и гораздо дольше своих 78 — ему просто неудачно сделали операцию. А так сердце у него было крепкое, он мог стать таким же долгожителем, как и его сын. Бабушка прожила 87.
— Кстати, папа рассказывал, как он из Мкртыча Погосовича превратился в Никиту Павловича?
— Это произошло естественно. Где-то проскальзывало, что папа якобы отказался от своего первоначального имени, но это не так. Просто его имя болельщикам было тяжело скандировать. Когда он играл в Сухуми, те не могли кричать: «Мкртыч, Мкртыч!» Сначала его называли Микишкой, потом — Никитой.
И когда папа получал паспорт, он сам попросил дедушку: «Можно меня запишут Никитой?» Он уже привык, что в кругу болельщиков и друзей его так называют. Дед сказал: «Да, можешь, но отчество в паспорте оставь — Погосович». И у папы до недавних пор во всех метриках стояло отчество Погосович.
— И он его все-таки официально поменял?
— Да. Всю жизнь его называли Никитой Палычем, иногда — просто Палычем. Погосовичем его никто не называл. И он стал задумываться: «Как же так, я умру, и на могиле будет написано «Никита Погосович», а меня всю жизнь называли Палычем». Решил, что отец на него не обидится, и поменял отчество. Это было где-то два года назад.
— Вы упомянули геноцид. Старшее поколение вашей семьи, оказавшееся на территории Османской империи, напрямую с ним столкнулось?
— Да, не миновало. Они вынуждены были покинуть родные дома на территории нынешней Турции. Дедушка это пережил, стал одним из тех, кто тогда бежал оттуда. Сначала жили в Армавире, где и родился папа. А когда ему было четыре года, переехали в Сухуми.
— В Армавире даже улицу в 2020 году назвали именем Никиты Симоняна. Прямо ту, где он родился?
— Про улицу не знала. Наверное, ту, на которой стоял дом, где папа родился. Точно знаю, что назвали стадион. И что он стал почетным жителем Армавира и участвовал по этому поводу в торжественной церемонии (на днях стало известно, что улицу в Ереване, примыкающую к стадиону «Раздан», также назовут именем Симоняна. -
Прим. И.Р.).
— В 2023-м он хотел полететь на полувековой юбилей победы «Арарата», или у него уже не было сил?
— После того что с ним происходило в том году, уже не было.
— Он рассказывал, что в последний раз летал, чтобы съездить в Сухуми на могилу родителей.
— Последний его перелет, как раз весной 2023-го, был в Волгоград на ретроматч «Спартак» — «Динамо» Сталинград. Там он заразился одной из последних разновидностей коронавируса. Я, конечно, отговаривала папу туда лететь. Но если он что-то решил, то остановить его было нельзя. Когда мы готовились к поездке, он вспомнил, что играл на этом стадионе — но не в 43-м, когда «Спартак» провел матч на руинах города, а тремя годами позже. Назвал даже точную дату — 13 июня 1946 года, и сказал, что та игра, «Трактор» Сталинград — «Крылья Советов» Москва, завершилась вничью 1:1. Я сразу полезла проверять в интернет — и оказалось, что он абсолютно точен!
— Я и сам неоднократно поражался фантастической памяти Симоняна.
— Это еще не все! Я начала зачитывать ему стартовые составы обеих команд. И, вы не поверите, он прокомментировал каждую фамилию — и как футболиста, и как человека. На какой позиции играл, какими игровыми качествами и чертами характера обладал...
Из Волгограда он вернулся приболевшим. Сначала это выглядело как обычный насморк, ничего особенного. Но и меня заразил. Потом начались осложнения: у меня свое, у него — воспаление легких. Мы лежали в одной больнице, но на разных этажах. Я бегала с этажа на этаж его проведать. Дальше, как уже рассказывала, было очень тяжело...
— А когда Никита Павлович ездил в Сухуми? И как добирался? Ведь в Абхазию самолеты не летают.
— Весной 22-го, через Сочи. Просто ему очень хотелось побывать у родителей на могиле. Он и в последнее время часто говорил, что хочет к ним. Сам себя называл «уже не выездной», но все время хотел. Папа вообще очень тепло относился к родителям. А в Абхазии его всегда радушно принимали, ждали. Он обязательно бывал на стадионе, где начинал играть. Кстати, их министр спорта звонил, выражал соболезнования, и приезжал на прощание.
— В Сухуми сохранился дом, где папа рос?
— Да. Министр сказал, что на нем хотят установить мемориальную доску. В том доме живут наши родственники. Там во дворе — калитка, а по ее краям стояли два кипариса. Они всегда были воротами. Но, когда папа приехал туда в последний раз, деревья, видимо, уже спилили из-за старости. И, не увидев их, он как-то растерялся, подумал, что не туда попал. Не узнал вход во двор из-за того, что не было этих кипарисов.
Двор большой — виноградник, гранатовое дерево, мушмула. Там всегда было много детей... Бабушка кошатница, кошек у них было полно. Одну держали дома, остальные жили во дворе. Папа тоже кошатник. У них с Людой дома всегда была Муся. Однажды она упала с девятого этажа.
— О господи.
— Тогда умер Игорь Нетто. Хотя к тому давно шло, он тяжело болел... Звоню папе, он отвечает убитым голосом. Говорю: «Пап, понимаю, что у тебя друг умер, но ты все-таки возьми себя в руки». А он отвечает: «Да у нас еще и кошка с девятого этажа упала». Очень переживал. К Игорю Александровичу он относился очень трепетно, а тут еще эта история с кошкой. Но Муся осталась жива. Я сразу приехала, и мы отвезли ее в ветеринарную службу. Она поправилась. А когда ее не стало, папа с Людмилой уже больше кошек не захотели. Хотя у папы была слабость к животным.
— Он называет Нетто лучшим игроком в истории «Спартака». Но характер у того был сложным, и Никита Павлович как тренер был очень близок, чтобы выгнать его из команды, после того как капитан оскорбил его в перерыве в раздевалке.
— Да, конфликт был серьезный. Папа рассказывал, что выступил перед командой и сказал: «Я с этим человеком в одной команде быть не могу. Выбирайте — либо я, либо он». Команда поддержала папу. Но потом Нетто пришел, извинился и сказал: «Никита, ты же знаешь, что я больше ничего не умею, только играть в футбол». Папа, естественно, его простил, и закончил карьеру Игорь Александрович не при нем, в тот момент, когда из-за «дела Севидова» «Спартак» снова тренировал Гуляев...
— С Гуляевым у него не охладились отношения после того, как Николай Старостин назначил отца в начале 1960 года на его место?
— Этого папа не рассказывал. Только вспоминал разговор со Старостиным, когда тот предложил ему сразу после окончания карьеры игрока возглавить команду. Папа был крайне удивлен и спросил: «Как вы себе это представляете? Я же только что с этими же ребятами играл!» На что Николай Петрович ответил: «Поможем!» И эту фразу папа часто и в разных житейских ситуациях цитировал.
— Старший из братьев Старостиных, когда Симонян уходил в «Арарат», сказал, что дверь в «Спартак» для него всегда открыта. И произнес легендарное: «Если разрезать тебя пополам, половина будет красная, а половина — белая».
— Да, эту историю папа тоже очень любил.
— Но почему тогда в «Спартак» он так никогда больше и не вернулся?
— Так получилось. Невозможно было предугадать, как повернется жизнь.
Смерть сына
— Какой момент Никита Павлович считал самым тяжелым в жизни?
— Смерть его сына, моего старшего брата. И уход Люды. У нее был инсульт, она около месяца провела в коме, а потом ее не стало. Папа рассказывал мне очень трогательный момент. Его пустили к ней в реанимацию. Он взял ее за руку и сказал: «Люда, ну ты же знаешь, как я тебя люблю». И в этот момент у него было чувство, как будто она сжала ему руку. Он часто это вспоминал.
С моей мамой они прожили около двадцати лет, а с Людмилой — почти сорок. Это большой срок. И он до последнего дня чтил ее память, постоянно вспоминал. Расчувствоваться он мог, хотя чтобы сильно плакал — не помню. Но иногда, когда вспоминал Люду, на глазах у него были слезинки. И заменить ее никто не смог.
— О том, что у Никиты Павловича умер сын, я ничего не знал. Какой ужас.
— К сожалению, Сережа был болен с рождения — синдром Дауна. Когда я родилась, маме сказали, что его нужно отдать в интернат. Для нее это был страшный удар, она очень тяжело это переживала и не смогла поехать на медицинскую комиссию. Туда с братом поехал папа. А в той комиссии работала Людмила. Ее поразило, что с ребенком приехал отец. Она потом говорила: «Вот это мужчина!» Лично познакомились они уже спустя годы в общей компании. Но впервые она увидела папу именно тогда, на комиссии.
Папа очень любил Сережу и, как только появлялась возможность, ездил к нему в интернат, был исключительно заботливым. Брат прожил 18 лет. Это была большая семейная трагедия. И папа хоронил его один — мама тогда совсем слегла, не справилась... Папа тогда работал в «Арарате», у него был матч с ростовским СКА, и он был вынужден уехать. Приехал — и все похороны взял на себя. 22 июня Сережи не стало, а 24-го игроки «Арарата» поддержали своего тренера победой над ростовчанами...
— Сколько Никите Павловичу, оказывается, пришлось пережить.
— Да, но он умел держать удар.
— У него была родная сестра, Нина Павловна. Долгой ли была ее жизнь?
— К сожалению, нет. Она ушла рано, в 66 лет, — лопнула аневризма в голове, случился обширный инсульт. У папы с сестрой были очень теплые отношения. Она хорошо шила. Иногда папе для каких-то поездок с делегациями выдавали костюмы, но они часто не подходили по размеру. Почти всегда нужно было подшивать рукава и брюки — и тут на помощь приходила тетя Нина. Стоило папе или Люде позвонить и сказать, что есть такая проблема, — она тут же приезжала, забирала вещи, ехала к себе, все подшивала и сразу привозила обратно. Она была очень преданной папе. Даже когда ее не стало, он по инерции, когда надо было что-то подшить, иногда говорил Люде: «Позвони Нине!» — и осекался... Папа всегда сокрушался, что она мало прожила.
— Читал, что, когда Льву Яшину ампутировали ногу, Симонян одним из первых, набравшись духу, пришел к нему в больничную палату. Они посмотрели друг на друга — и оба, взрослые мужчины, разрыдались.
— Про это он мне не рассказывал. Но говорил о другом — как был дома у Льва Ивановича, когда тому вручали перед самой смертью звезду Героя Социалистического Труда. Яшин понимал, что умирает. И сказал папе: «Никита, ну скажи, зачем она мне?» Папа очень горько об этом говорил.
— Это и есть настоящая дружба — когда человек рядом не только в миг успеха, но и в самые тяжелые моменты.
— Мы же рядом жили. Папе еще в 50-е дали квартиру на Новопесчаной, в одном доме с Владимиром Гороховым и Николаем Дементьевым. А близко, в Чапаевском переулке, жили Яшины. Потом мы переехали на Новослободскую, расстояние стало больше, но давняя и теплая дружба папы с добрейшим Львом Ивановичем и его семьей сохранилась. Папа рассказывал мне один из диалогов с Яшиным — вернее, слова, которые сказал ему: «Левушка, вот кто тебя из футболистов больше всех любит? Ты же понимаешь, что это я, потому что забил тебе всего один мяч!»
— Для меня квинтэссенция человеческих качеств Никиты Павловича — это история с золотой медалью в Мельбурне 1956 года, когда он хотел отдать ее Эдуарду Стрельцову, не участвовавшему в финале, но игравшему во всех предыдущих матчах. Но тот не взял.
— Да, папа был исключительно честен. Он считал, что Стрельцов сыграл больше матчей, а значит, и больше него заслужил ее. Но Эдуард категорически отказался. Папа предлагал ее дважды — сначала у них был разговор сразу после награждения, а потом уже на корабле, когда они плыли из Австралии во Владивосток.
— Увы, Стрельцов вскоре оказался в заключении, а спустя семь лет такая же судьба постигла форварда «Спартака» Юрия Севидова, после чего всему тренерскому штабу красно-белых во главе с Никитой Павловичем пришлось уйти в отставку. Они «обмывали» это в ресторане гостиницы «Ленинградская» — и встретили там Юрия Гагарина.
— Да, папа рассказывал мне об этом. Они пригласили его за свой столик, но Юрий Алексеевич, наоборот, сказал: «Пересаживайтесь ко мне!» Они очень тепло пообщались, но в беседе возник один напряженный момент. Они попросили Гагарина замолвить словечко за Севидова, но тот резко отказал. Сказал что-то в духе: «Не знаю, что бы я сделал с вашим Севидовым, потому что он такого человека угробил!» Тут Сергей Сергеевич Сальников перевел тему и предложил: «Давайте сыграем товарищеский матч между космонавтами и футболистами». Гагарин эту тему поддержал, и это разрядило обстановку. Вот только встрече, увы, состояться было не суждено — вначале с ее организацией что-то не получилось, а потом первый космонавт погиб...
Бероев спросил, какую свою черту характера папа считает главной. Тот ответил: «Твердость»
— Никита Павлович похоронен на Ваганьковском кладбище очень близко от Александра Градского, большого болельщика «Спартака». Папа любил его голос?
— В последнее время он часто просил поставить ему две песни как раз в исполнении Градского — «Гори, гори, моя звезда» и «Как молоды мы были». Также любил их в исполнении Дмитрия Хворостовского. А «Гори, гори, моя звезда» даже просил включить у него могиле, когда его не станет. И так получилось, что они теперь лежат рядом с Градским.
— Со стадиона после прощания гроб провожали под My Way Фрэнка Синатры в саксофонном исполнении. Это тоже была воля Никиты Павловича?
— Он просто очень любил эту композицию и говорил об этом Александру Багратовичу. Я была в таком состоянии, что даже не сразу поняла, что это живое исполнение. Думала — запись, а оказалось, что на стадион пригласили саксофониста. Это очень трогательно.
У папы был идеальный слух, он очень любил классическую музыку. Двумя его любимыми композиторами были Чайковский и Рахманинов, и я его как-то спросила, кого из них он любит больше. Он сказал, что все-таки Чайковского. Часто бывал на концертах Евгения Светланова. Большой болельщик «Спартака» Денис Мацуев всегда приглашал папу на свои концерты, но так это нам и не удалось. В последние годы добираться стало сложно из-за его упавшего зрения.
— С кем еще из людей искусства он дружил, помимо Светланова, Ильинского, Джигарханяна?
— С Виктором Коршуновым, Рубеном Симоновым, Эдмондом Кеосаяном. Папа всегда удивлялся, почему Эдмонд Гарегинович не снял кино про футбол и про «Арарат», ведь он часто бывал на тренировках и матчах. Восклицал: «Сам Бог велел ему снять фильм про футбол!» Поражался тому, сколько всего Кеосаян-старший знал об этой игре, как был погружен в нашу жизнь — особенно в период работы папы в Ереване. Он даже часто сидел с папой на тренерской скамейке во время матчей, а перед победным финалом Кубка СССР с киевским «Динамо» папа пригласил его выступить перед командой.
Позже в одной из телепередач прозвучало, что в свое время Эдмонд хотел снять фильм о футболе, но ему не разрешили. Тогда все было очень строго. Когда его не стало, папа никогда не забывал и тепло относился к его семье — жене Лауре, сыновьям Давиду и Тиграну...
— На 98-летие Никиты Павловича, как он рассказывал, приехал Геннадий Хазанов, причем без предупреждения. Ваш папа был такому сюрпризу очень рад.
— Да, он и на 99-летии в узком кругу был, хорошо, что напомнили. У них с папой были очень теплые встречи, он очень им радовался. Им всегда было о чем поговорить.
— Скоро выйдет фильм про золотой дубль «Арарата», где Симоняна играет Егор Бероев. Ждете его?
— Конечно, ждем. Потому что это связано с папой, с историей, с «Араратом», который был ему очень дорог. Понятно, фильм художественный, и там будет элемент фантазии. Но, когда мы встречались с Бероевым, Егор очень внимательно вслушивался в каждое папино слово. И в конце спросил: «Никита Павлович, какую черту вашего характера вы хотите, чтобы я показал самой главной?» Папа ответил: «Твердость».
— Вы бы хотели, чтобы об отце было снято отдельное кино? Строго ли следили бы тогда за сценарием, чтобы не допустить всяких глупостей?
— Честно говоря, пока об этом не задумывалась. Не до того было. Вообще не до конца осознаю, что его нет. Несмотря на возраст, у него был ясный ум, и ничто не предвещало. Да, он ослабевал, но все равно... Мне очень тяжело это принять.
— Много ли Никита Павлович читал?
— Раньше гордились библиотеками, и у нас дома была очень богатая библиотека — собрания сочинений всех известных авторов, классика. И дарили много книг. Недавно перебирала их и нашла сборник стихов Константина Ваншенкина с дарственной надписью: «Никите Симоняну — великому футболисту и чудесному человеку с дружеской симпатией от автора». Таких изданий было много. Читать он любил, но о том, что больше всего, мы не говорили.
Игорь Рабинер
Источник : sport-express.ru
